Почему музейный бум обходит Россию стороной? Круглый стол

15 декабря 2009 года в Российском институте культурологии прошел круглый стол «Почему музейный бум обходит Россию стороной?», организованный Лабораторией музейного проектирования

Алексей Лебедев – Начиная с 2005 года, интерес к музеям по всему миру неуклонно растет: увеличивается посещаемость музеев, активно строятся музейные здания, открываются новые экспозиции.

Так в 2005 г. годовая посещаемость Лувра достигла рекордной отметки в 7,3 млн. чел. Если в прежние годы в странах Европы и Азии открывались один-два музея в год, то теперь счет пошел на десятки и сотни. В этом году, невзирая на финансовый кризис, множество новых музеев появилось в Испании, Израиле, Японии, Китае, Таиланде…

В России ситуация иная: за последние 5 лет в стране открылся один крупный музей (Музей М.Т.Калашникова в Ижевске) и ликвидирован один крупный музей (Костромской музей-заповедник в Ипатьевском монастыре). Построено несколько новых музейных зданий. Но их немного, и прямо скажем, их нельзя считать шедеврами архитектуры. Во всяком случае, они не могут выполнять  функцию градостроительной доминанты,  самим своим видом привлекать туристов, как это происходит с музеем в Бильбао и в некоторых других европейских городах.

По опыту предыдущих десятилетий мы привыкли к тому, что музейный бум приходит в Россию через два-три года после начала европейского. Однако, судя по цифрам Росстата – посещаемость музеев остается практически на прежнем уровне. Общий прирост посещаемости за три года (2007 по отношению к 2004) составляет 6 %. Это подтверждается и статистикой Министерства культуры по музеям федерального подчинения. Общий прирост посещаемости за три года (2008 по отношению к 2005) составляет 16 %. А под «музейным бумом» обычно понимается годовой прирост посещаемости в 20-25 %, что суммарно за три года дало бы нам 60-75 %.

Уместно задать вопрос: в чем причины? – Они социального характера (не растет интерес к музеям в обществе) или дело в самих музеях, в качестве их экспозиций? – Косвенный ответ на него существует. Посещаемость сервера «Музеи России» за три года (2009 по отношению к 2006) выросла на 72,5 %. Не знаю, можно ли говорить о «музейном буме» в виртуальном пространстве, но в том, что интерес к музеям в обществе растет, сомнений нет. Значит, проблема в самих музеях – это моя предварительная версия.

А каково ваше мнение, коллеги?

Владимир Дукельский – Конечно, придти и разом ответить на все вопросы, что не так в музейном «королевстве» безумно трудно. Поэтому я выдвину гипотезу, что в системе «здание – музей - экспозиция - посетитель» что-то неблагополучно. Все элементы этой системы не состыковываются друг с другом, не могут найти друг друга в том мире, в котором существуют.

Начнем со зданий. Очень забавный разговор происходил в Венеции. Когда одна из туристок направилась в музей, подруга с ужасом спросила ее: «Тебя все еще интересует, что у них внутри?!». Это очень четко отражает ситуацию – восприятие музея как здания. Музей – это здание, которое стоит на площади. На Красной площади, дом 1 – Исторический музей, на Новой площади – Политехнический музей. Все было бы не так страшно, если бы так воспринимало музей только массовое сознание. Но точно также воспринимает музей и власти, т.е. те инвесторы, которые вкладываются в его развитие. Очень часто (насколько часто вообще у нас это происходит), когда создается новый музей, легко вкладываются десятки миллионов в иностранной валюте в строительство здания. Дальше, когда начинаешь говорить губернаторам, заместителям министра и т.д., что построена только коробка, на тебя смотрят с потрясающим удивлением. Они говорят: ну как же? Там осталось только все расставить дня за два-три, за недельку. Понять, что здесь ситуация абсолютно непохожа на торговый центр, что музейное здание не равно музею, что оно – только коробка, оболочка, – могут немногие. И это первая нестыковка, которая очень сильно тормозит проектирование и создание качественно новых, современных, информативных, соответствующих мировым стандартом экспозиций. Это только один из множества мифов, предрассудков, банальных суждений, которые бытуют и в музейном сообществе, и за его пределами.

Другая проблема -  отношение к музею тех, кто решает его судьбу (строить – не строить, сносить – не сносить, поддерживать – не поддерживать) - выражается в полярности отношения к музею. Тут есть два суждения, которые, как ни странно, существуют вместе: «Что вы там за ерунду у себя храните?» и «Куда вы девали наши сокровища?». Эти два представления существуют в одном пласте, в одном срезе и озвучиваются в ту или иную минуту в зависимости от конкретных потребностей. Связано это с тем, что власти видят в музее исключительно казенное хранилище, которое чем тише, чем закрытие, чем менее заметно, тем оно лучше. Старая идея музея как средства пропаганды оказалось отброшенной, и теперь на ее место пришла идея хранилища. А все остальное – выставки и т.д. – побочное.

Соединение представлений «музей – коробка» и «куда вы дели наши сокровища – что за ерунду вы там храните» не способствует созданию ситуации музейного бума. Но сами музейщики отвечают на это еще менее помогающим делу ответом: музей – это храм искусства. А как только музей позиционирует себя как храм, на этом кончается всякая коммуникация между ним и посетителем. Если это храм, то к походу туда надо долго готовиться: не только сделать туалет, но и сформировать определенный настрой чувств. А дальше тебе внутри все объяснят: молодой маме объяснят, как себя ведет ребенок, что из него вырастет, откуда у нее этот ребенок, кто она сама, и не постесняются в выражениях. Даже профессионалы из сферы культуры, прекрасно знающие, как себя вести в музее, получают по полной программе от смотрителей, охранников и т.д. Это говорит о каком-то глубинном негостеприимстве музея – туда не ходи, сюда не ходи… Естественно, один раз человек так придя, в следующий раз подумает десять раз.

Формой проявления «храмовости» становится не преодоленная, а может, и непреодолимая, казенность музейных учреждений. В свое время, когда Эрмитаж только открылся, государь император был глубоко оскорблен, увидев в залах музея, людей в сюртуках. Это не возможно, это – дворец, сюда надо приходить в мундире или во фраке, и вот эта мундирность, казенность  тоже не способствует ситуации музейного бума, а рядом другое…

Не обращали ли вы внимания, что в большинство музеев входят через задний ход, через черный ход – в музеях-усадьбах, в музеях, расположенных в особняках… Да что там говорить, на Красную площадь выходит центральный вход Государственного Исторического музея, а где вы ходите – это ход, оставленный для кухаркиных детей. Кухаркины дети всегда входили с черного хода, и вот нам предоставляется та же возможность. Впрочем, сотрудники ходят точно также… Парадный вход всегда для вас закрыт, за редчайшим исключением. Может быть, здесь желание музея ухватить и подчеркнуть свою долю власти, занять место повыше в новой феодальной иерархии, в новом сословном обществе, в котором мы живем…

Попробую назвать еще пару-тройку мифов…

Один миф – «художника в экспозиции не должно быть видно», отсюда: музейный сотрудник – «сам себе режиссер», он и монтажник, и сценарист, и все что хотите… И как результат – самодеятельность во всех сферах музейной экспозиции.

Другой миф – «музейный предмет сам о себе все скажет»…. Ничего он не скажет, это огромная работа, чтобы заставить его говорить…

Третий – «у нас все-таки научная экспозиция…». Научная экспозиция значит только одно – здравствуй, родной школьный учебник для 6-7 класса… В результате получилась экспозиция как штаны – одному малы, другому велики, и не годятся ни для чего… А посетитель рассматривается, как кто-то, пришедший подготовиться к неизвестному ему и к неизвестному никому экзамену.

Кажется, что сегодня музей и общество – это два мира, которые входят в абсолютно разные двери.

И последний штрих. Каждую субботу на радио «Эхо Москвы» выходит в эфир передача «Музейные палаты». Я называю ее для себя «Беспроблемные палаты», т.к. как в стык с ней идет передача «Человек из телевизора», где те же Ксения Ларина с Ириной Петровской потрясающе профессионально разбирают проблемы телевидения, а вот о музеях говорят только режиме «ой, как здорово» и «это у вас действительно есть – не может быть – откуда же оно появилось». Это музейное сюсюканье показывает, что у нас на самом деле отсутствует не только институт музейной критики, но и взрослое отношение к музею.

Элеонора Шулепова – Прежде всего, маленькая реплика по поводу входа в Исторический музей. Это касается не только музеев, мы почему-то всегда входим через черный ход. Я занимаюсь памятниками, и меня уже давно мучает этот вопрос: почему строится хорошее здание и обязательно вход идет со стороны какого-то переулка. Это связано с нашей культурой. Это связано и с высшей школой, и с образованием в целом, и музеями, и библиотеками, в общем, все тем, чем сегодня живет наша страна. Как ни странно, с моей точки зрения, сегодня наиболее успешна и адекватна этой проблеме музейная сфера. Свидетельство тому – работы Лаборатории музейного проектирования: подготовленные ей экспозиции и новые музеи, вот эта последняя книга «Музейное проектирование», да и сам круглый стол, на котором мы присутствуем. Музейная отрасль, по крайней мере, ставит эти вопросы, предлагает какие-то современные подходы. Чего греха таить, мы храним очень много, порой не знаем, что храним, и это связано не только с музеями, но и с библиотеками, и недвижимыми памятниками истории и культуры.

И Лаборатория музейного проектирования, и все, кто занимается музеями, сделали достаточно много, чтобы изменить эту ситуацию. Они прошли через музейные экспозиции, через многочисленные выставки и внесли свой вклад, они изменили и посетителя и, в известной степени, тех, кто делает эти экспозиции. Я сужу по людям, которые приходят к нам в аспирантуру, по темам, с которыми они приходят. Такие проблемы раньше в музейном сообществе просто не стояли. Например, тема только что защищенной диссертации: «Театральная кукла как артефакт музейной культуры». Могло бы это раньше быть? – Нет.

Появляются и новые музеи, и новые экспозиции. Почему не ходят посетители? – Я вижу в этом, в первую очередь, экономическую проблему. Я согласна с тем, что на местах власти у нас недостаточно грамотны: им бы напихать в экспозицию, что и как попало, и поставить галочку. И действительно, частенько архитекторы, сделав свое дело, уходят. Но вот как решается освоение этих площадей – большой вопрос. Но есть и другое. Сегодня цена проезда заставляют задуматься, а стоит ли вообще ехать. А стоимость размещения? А питание? – Мы пытаемся точечно – если считать музей «точкой» – решить инфраструктурную проблему. Музей не кончается за дверями своего здания, он должен организовывать вокруг себя среду. Сегодня уже нельзя ставить возле музея бензозаправку, нельзя, это исключено. Но эти вопросы решаются очень тяжело. И на здания, и на примыкающие к музею участки находится много хозяев. Музеи, хранящие природные ландшафты, ежедневно сражаются за каждый сантиметр своей территории.

Есть проблемы? – Есть. Но есть и примеры их решения. Вот, скажем, Калининградский музей, который получил в прошлом году высшую премию на «Интермузее». Это уникальный музей, где Лаборатория тоже приложила свою руку – правильно? – и сделала достаточно много для этого музея. Есть Московский Кремль, продемонстрировавший с помощью той же Лаборатории, блестящий пример музеефикации шедевра архитектуры – колокольни Ивана Великого. Есть Русский музей. Это самые выдающиеся музеи, классические музеи. Но есть еще огромная российская провинция, и она старается, и она не просто демонстрирует свои фонды, она пытается показать и весь ресурс территории. И я считаю, что они молодцы.

Алексей Лебедев – Спасибо за добрые слова в наш адрес, но мы-то хотели не себя хвалить, а поговорить о существующих проблемах. В Вашей речи прозвучало своеобразное утешение: мол, не огорчайтесь, что в музеях дела не особенно хороши – в других частях культурной сферы они обстоят еще хуже.

Если вернуться к теме музейной архитектуры, к строительству новых музейных зданий, то нельзя обойти стороной пример, который сегодня у всех на глазах и достоин того, чтобы возглавить список курьезов мирового музейного строительства. Речь идет о новом здании Дарвиновского музея в Москве. Нет никаких сомнений, что архитекторам, проектировавшим это здание, никогда раньше строить музеи не доводилось. Что совсем не удивительно, т.к. заказы на сооружение новых музейных зданий – большая редкость, а в России – тем более. По-видимому, работая над проектом, авторы ознакомились с западными альбомами по архитектуре и выяснили, что объемно-пространственная композиция большинства современных музеев представляет собой сочетание двух состыкованных объемов – вертикального (башня) и горизонтального (низкое здание-пластина). Любой музейный проектировщик без труда объяснит, с чем это связано. В музеях часто хранятся массивные объекты, которые крайне сложно перемещать по горизонтали. Куда удобнее поднимать их на современных многотонных лифтах. Поэтому оптимальная форма фондохранилища – это башня. В то же время экспозицию лучше размещать в горизонтальном малоэтажном здании, ибо посетителю удобнее двигаться из зала в зал по горизонтали, а не бегать вверх-вниз по лестницам. Однако до этих глубин знания музейного дела строители здания Дарвиновского музея не докопались. Добросовестно воспроизведя объемно-пространственную композицию музейного здания, они перепутали назначение его компартиментов и сделали в горизонтальной части фондохранилице, а в башне – экспозиционные залы. Думаю, если кто-нибудь объявит конкурс на самое неудобное музейное здание, у этого сооружения не будет конкурентов…

В чем же причина ошибки, последствия которой Дарвиновскому музею предстоит хлебать долгие годы? – Причина проста: и заказчики, и архитекторы забыли о существовании особой профессии музейного проектировщика. При строительстве музейного здания техническое задание для архитекторов должен писать именно музейный проектировщик. Ведь никого не удивляет, что при строительстве космодрома техническое задание формулируют конструкторы космических ракет. Почему в музейном деле должно быть иначе?

Мне представляется, что ситуация со строительством музейных зданий в России существенно отличается от того, что мы видим на Западе.

Григорий Ревзин – На мой взгляд, Россия и Западная Европа живут в двух разных парадигмах музейного дела. Существует традиционная парадигма, в рамках которой музей существует в координатах «власть – наука – школа». Это институт по прививанию научных знаний от имени государства посредством различных школьных технологий: экскурсий, лекций, занятий для детей, кружков. И это может быть достаточно активной формой, у нас она где-то хорошо реализуется, где-то хуже – зависит от усилий школьного свойства. Важно, что музей делается от имени власти и его авторитет зиждется на научном знании. А если говорить о современном музейном буме на Западе, то ему предшествовала смена парадигмы. Музей теперь делается как общественный аттракцион. То есть вопрос не в том, пришел ли губернатор на открытие, а в том, сколько публикаций вышло о музее. Качество музея определяется не размером финансирования, а числом посетителей и ценой за билеты. Музей включен в экономическую реальность. Он теперь мало чему учит, он, в основном, продает зрелище. И в этом есть что-то хорошее. Посещаемость большого музея в Европе сегодня нормирована и составляет половину населения города. То есть в городе с 10-миллионным населением 5 миллионов за год должны посещать музей. Цифра для нас невозможная. И это следствие новой коммерческой, медиа и аттрактивной ситуации. С другой стороны, возникает масса побочных эффектов, на которые я хотел бы обратить ваше внимание.

В этом году у нас открылось два крупнейших музея, и первый из них – Музей Акрополя в Афинах (2009, архитектор Бернард Чуми). Музей представляет собой довольно странное, авангардное сооружение. Что не удивительно, ибо Чуми – основоположник этой линии в мировой архитектуре. При этом по своим задачам Музей Акрополя вполне традиционный. У него есть специальная функция – это музей-плакат. В экспозиции выставлены давно известные произведения, но она дополнена слепками с тех вещей, которые лорд Элджин вывез в Британский музей в 19 веке. И соответственно, сам музей визуализирует призыв к посетителям, чтобы они подписались под требованием реституции, за то, чтобы вещи из Британского музея были возвращены в Грецию. Это вполне государственная задача, и в этом смысле музей действительно традиционный. Имеют место некоторые архитектурные изыски: верхняя часть здания, где собственно находятся скульптуры Парфенона, повторяет абрис самого Парфенона. А нижняя часть повторяет плановую структуру Акрополя. Здание довольно занудное, на мой взгляд, ничего сверхаттракционного. Второй важный момент, связанный с новыми музеями состоит в том, что собственно экспозиция в них занимает не более 30% площади здания. Остальное пространство является музейным торгово-рекреационным комплексом. Продажа сувениров, кафе, которые могут работать до 12 ночи. Музей расположен в  достаточно противном районе Афин, но стоит в археологической его части, под ним расположены раскопки.

Экспозиция, на мой взгляд, не соответствует античным принципам расстановки скульптуры. Сделана она довольно примитивно – в стиле 1970-х годов. Такая новая вещественность – «автоматы» в которые вставлены фрагменты скульптур. Но при этом завлекалочки не музейного свойства на каждом шагу. Этот музей не слишком успешен в смысле посещаемости, хотя статистика эта условная, поскольку музей открыт только в этом году. Но сказать, что его открытие привело к увеличению посещаемости Акрополя нельзя. Правда, там очень много туристов, поэтому сложно измерить.

Прямо противоположная ситуация в Музее Maxxi, построенном в этом году в Риме (2009, архитектор Заха Хадид). Это музей современного искусства. Идея «вот вам коробка, а дальше делайте, что хотите» здесь доведена до абсолюта. Здание сейчас открыто, и на протяжении двух лет там ничего не будет выставлено, экспонируется только архитектура. В режиме architectural preview. Я хотел обратить внимание на то, как поменялась сама идея музейного пространства – от научного, хирургически чистого, где предмет – царь всего и главная драгоценность, до авангардно-активного, которое само себе экспонат, и в музейном предмете не особенно нуждается.

Понятно, что это новая парадигма связана с авангардной архитектурой, которая приходит в музей.

Еще один пример - Национальная картинная галерея Cан-Паулу (Бразилия, архитектор – Мандес да Роша). Архитектор получил в свое распоряжение здание 19 века, по своей структуре чрезвычайно похожее на ГМИИ им. Пушкина  – с ордером, очень тщательно сделанным. Этот человек все ободрал, сорвал со здания весь декор, оставив только античные как бы руины. Понятно, насколько это сильные жест, который абсолютно противоположен научной сущности музея. Это молодежная культура. По смыслу вы попадаете в руину, своеобразный клуб, где науку особенно не разведешь.

Хочу сказать несколько слов и о  музее МАК в Вене. Это тоже музей 19 века, руководит им Питер Нойер – весьма харизматичный европейский музейный деятель. Когда мы с ним познакомились, и он пригласил меня в свой музей, я сначала не понял, куда попал. А потом сообразил, что музей был основан Юлиусом фон Шлоссером. Присутствующие здесь искусствоведы прекрасно знают, что это центральная фигура  – один из  отцов формального анализа, создавший теорию орнамента. И произошло это именно здесь, в Вене, на базе данной коллекции. Этот музей был научным центром (кстати, он и примыкает к зданию университета), он был воплощением науки, которая гражданам что-то рассказывала. Теперь этот музей, усилиями Нойера, получил филиал – бетонный бункер, который был сделан для защиты от советской артиллерии. И это главный предмет интереса Питера Нойера. Он получил в 1997 году уникальную коллекцию, сделал экспозицию, и с тех пор ею не занимается. А занимается бункером. Этот бункер построен так, что его нельзя разбомбить, разнести, взорвать, ничего нельзя. Стоит такая гора, абсолютно безнадежная. И вот ее отдали под музей. Там помещена, например, инсталляция Кабакова «Сад» – земля, где вместо растений таблички. Такое издевательство над самой идеей музейной экспозиции. И это мечта, как данный музей должен выглядеть. Питер Нойер считает, что если к зданию еще пристроить башню, то оно заиграет всеми цветами и станет в Вене самым главным аттракционом. По мне, что с башней, что без – одинаково. Но, смотрите, как меняется структура ценностей. Раньше во главе был профессор и академик, основатель современного искусствознания, а сегодня – страшно активный шоумен, куратор, который создает пространство. Кстати, здесь проходила известная российская выставка «Давай!», где были выставлены все радикальные российские художники.

Понятно, что авангардность идет от современного искусства, но она вышла за рамки художественных музеев и распространилась на самые разнообразные объекты.

Та же Заха Хадид построила Музей в Вольфбурге, городке размером с Дмитров, с достаточно депрессивной средой. По сути это политехнический музей, но с детским уклоном. Здесь детей учат, как работает электричество, жидкость, вода. Да, это вот такая архитектура, крайне радикальное сооружение. А внутри там выставлено все такое доброе.

Еще один модный архитектор, Питер Кук, построил Музей в Граце. Грац - тихий университетский австрийский город, не очень разбомбленный. А музей в нем своими формами неожиданно напоминает какой-то большой внутренний орган (сердце или что-то такое). И это не музей человеческого тела или космоса. Основная часть экспозиции – творчество детей Граца, они пока в поиске, чем его заполнить.

И, наконец, самый поразительный музей - Музей Звука (Son-O-Nox, архитектор Ларс Спейбрук). Спейбрук – архитектор нового поколения, ему около 40 лет. Все, о ком я до сих пор говорил – это были лауреаты Притцкеровской премии, архитектурной нобелевки. А этот еще не получил. Музей находится под Роттердамом. Это такое здание, про которое на фотографии вообще невозможно понять, оно реальное или в компьютере нарисовано? Когда вы туда входите, эта штука настраивается на вашу частоту, а потом начинает сама издавать звуки. В зависимости от степени интенсивности вашего движения, биения сердца, дыхания все гармонизуется программно. Спейбрук приезжал в Россию с лекцией, объяснял, чего хотел. Он архитектор спонтанного действия, перформанса. Он рассказывал, что лежал и не мог заснуть, а над ним летал комар в разные стороны и звук менялся, и он придумал, как это все нарисовать, имитируя движения комара и улавливая ваши движения. Музей показывает природу перевода вашего движения, вашей энергии в звук с тем, чтобы проблематизировать само качество звука и музыки. Посетители абсолютно счастливы.

В рамках этой парадигмы глубоко авангардная архитектура, которая, казалось бы, представляет собой маргинальный путь, соединила в себе черты коммерческого эксперимента и аттракциона в рамках консьюмерического общества. То есть это всегда событие, которое немедленно раскручивается прессой, имеет кучу зрителей и радикальные художественные жесты становятся коммерчески привлекательными. Последний музей вообще ничего не показывает, и он очень маленький, но 500 тысяч человек за год там прошло.

Алексей Лебедев – У нас тоже случаются радикальные жесты, но несколько иного рода. В частности, на днях было опубликовано распоряжение Правительства РФ о сносе здания ЦДХ и Третьяковской галереи на Крымском валу. Нельзя сказать, чтобы это событие было совсем неожидаемым, потому что речь переезде шла давно. Но все-таки общественность считала, что у нас есть такое национальное достояние – Третьяковская галерея. И три четверти ее экспозиционных площадей – это здание на Крымском Валу. Все понимали, что Третьяковка будет переселяться, но полагали, что сначала определят место, построят здание, перевезут коллекцию и только после этого появится указ о сносе старого здания. Из-за этого всем как-то тревожно. И я как раз хотел воспользоваться случаем и попросить ученого секретаря ГТГ Наталию Толстую обрисовать ситуацию и ближайшую перспективу: что вы собираетесь делать до того, как предоставят новое здание.

Наталия Толстая – Я начну с оглашения официальной информации, которая к нам пришла в виде Распоряжения правительства от 28 ноября, состоящего из трех пунктов:

Пункт 1. Принять предложение Правительства Москвы, Минэкономразвития России и Минкультуры России, предусматривающее при реализации Правительством Москвы проекта комплексного освоения территории в границах… передачу в федеральную собственность нового здания для размещения федерального государственного учреждения культуры Всероссийское музейное объединение ГТГ (далее ГТГ) в двухмесячный срок после завершения его строительства и ввода в эксплуатацию.

Теперь перевожу на русский язык: Правительство Москвы сделало предложение Правительству РФ, что оно освоит территорию, которую сейчас занимает парк «Музейон», построит там некое здание на свой вкус (как мы понимаем, типа Апельсина или типа Дарвиновского музея), может быть, даже будут учтены те рекомендации, которые дали мы год назад, и в 2-месячный срок после того, как это нечто будет построено, туда надо будет переселить Третьяковскую галерею. Это, конечно не 2-3 дня, как Владимир Дукельский говорил, но сообразно масштабам примерно то же самое. А масштабы там довольно внушительные, потому что из 150 тысяч единиц хранения ГТГ, большая часть (примерно 80-90 тысяч) хранится на Крымском валу. И вообще, в прошлом году, когда эта история возникла, для госпожи Елены Батуриной, несмотря на то, что она является женой председателя Попечительского совета Третьяковской галереи, было большой неожиданностью, что в здании на Крымском валу еще что-то хранится. Она думала, что там только выставки. Видимо, не была ни разу. Если у нас председатель Комитета по делам молодежи заявляет, что вообще в музеях делать нечего и они никому не нужны, то, что же взять с рядовой российской предпринимательницы.

Пункт 2: «Росимуществу и Минкультуры России в месячный срок после реализации пункта первого, передать в собственность города Москвы часть здания общей площадью 38.826,7 кв.м., расположенного в г. Москва, ул. Крымский вал, д.10». Это та площадь, которая принадлежит в этом здании Третьяковской галерее. То есть на оформление бумаг отводится месяц, а на перевоз коллекции два месяца. Гуманно.

Пункт 3. «В целях реализации пунктов 1 и 2 настоящего Распоряжения Росимущество и Минкультуры России с участием ГТГ заключить с Правительством Москвы соглашение о взаимных обязательствах, предусматривающее, в том числе обязательство Правительства Москвы согласовывать с Минкультурой России и ГТГ проект планировки территории и архитектурно-планировочное решение нового здания, которое указано в пункте 1 настоящего распоряжения».

Вопрос из зала: То есть согласовывать будете, когда уже переедете?

Наталия Толстая – Видимо, это предусматривается в процессе, но поскольку процесс будет очень стремительным, то сроки согласования не предполагают какого-то широкого обсуждения. Прошедшее в прошлом году обсуждение, причем, обратите внимание, обсуждение судьбы музея федерального значения, национальной сокровищницы, оказалось исключительно в юрисдикции жителей и работающих в районе Якиманка. То есть стало мероприятем даже не муниципального масштаба, а управного, «околоточного». Тем не менее, организаторов, видимо, совсем не удовлетворили его итоги. Почему-то все выступавшие и большинство подавших свои голоса в письменной форме оказались против того проекта, предложенного в качестве альтернативы ныне существующему зданию. Похоже, сейчас даже этой формальной процедуры не предусмотрено. Что внушает некоторые опасения.

Мы можем предположить, что архитекторами этого здания не будут ни Заха Хадид, ни Питер Кук, но это не самое страшное. Главное, не будет конкурса. Не будет, как мечталось многим из нас, никакого исполнения технического задания. Хотя оно было в пожарном порядке написано летом прошлого года – за месяц. Формулировала его наш нынешний генеральный директор Ирина Лебедева с заместителем по капитальному строительству. Сделано это было, во-первых, поспешно, во-вторых, искусствовед и строитель не могут без участия профессиональных музейных проектировщиков создать полноценного технического задания для архитекторов.  И все же, если оно будет взято за основу – это полбеды, а я боюсь, что даже этого не будет. В общем, печальная картина…

Вопрос из зала:  А стало ли известно, что будет с новыми корпусами для старого комплекса в Лаврушинском переулке?

Наталия Толстая – О, да. Это еще одна беда, еще один стыд…

Могу сказать, что прошло согласование почти на всех уровнях, но удручает какая-то убогость архитектурного решения, которое пытается совместить две взаимоисключающие позиции: с одной стороны сохранить, точнее, имитировать исторический фасад Третьяковской галереи. При этом высота здания будет небольшой, и на проекте все это выглядит как провинциальные торговые ряды 19 века. А внутри предполагается атриум, большое пространство для непонятно чего, очень странные экспозиционные помещения с высотой потолков 4 метра, что для музея смехотворно мало (для сравнения: «Явление Христа народу» – не самое большое полотно в Третьяковской галерее, но оно имеет 5,5 метров по высоте). Там даже не будет капитальных стен, а будут столбы и временные конструкции. Больше всего это напоминает парковку. В общем, ничего утешительного не могу сказать.

А.В.Лебедев – Как я понимаю, с Третьяковской галереей имеет место следующая ситуация: будут построены некоторые здания, но на то, какими они станут, Галерея повлиять не может или почти не может. Так что дальше вы получите ту ситуацию, которую сегодня имеет Дарвиновский музей. Когда музей вынужден брать «что дают» и дальше начнет думать о том, как с этим счастьем можно поступить. Но рано или поздно наступает следующий этап жизни: музей начинает осваивать здание. Не будем сейчас говорить о всей глубине функционирования музея – о фондохранилищах, реставрационных мастерских, всякого рода служебных, вспомогательных помещениях, скажем о том, что всегда на виду – об экспозиции. И обсудим систему взаимоотношений автора ее художественного проекта и музея.

Леонтий Озерников – Я – член Правления Союза, и мы принимаем молодых художников в нашу гильдию художественного проектирования. За последние 8-10 лет художников, которые пришли бы с предложениями по музейной экспозиции крайне мало. Все вновь вступающие предлагают проекты развлекательных форм, аттрактивы, частное строительство – престиж, гордыня коттеджная, игровые формы. Может, они считают заранее, что работа в музейной экспозиции – это потеря времени на ознакомление с материалом, на вхождение в тему, на притирку в коллективе, что нет единого, диктующего внятные условия заказчика, что это, как правило, не очень бюджетные формы проектирования и работ и т.д. Но факт есть факт. Но вместе с тем, у нас сложилась за многие годы группа людей, которые любят музейное дело. От лица своих коллег могу сказать, что это очень интересная жизнь – споры, притирка, конечно, бывает непросто.

Приглашая художника, музей сразу ставят некие ограничения. Вроде бы тебя пригласили как художника, и в то же время не будь им – такая двойственность. Это не стильное архитектурное проектирование, не хайтек, где есть некая база, мы всегда с нуля, всегда как слепые щенята тычемся и повторяться нельзя, и сделать требуется нечто не несущее знаков, вторых смыслов, тайн, и в то же время информативное какое-то.

Я призываю не ограничивать художника, а думать, как помочь ему озвучить, одухотворить, оживить вещь. Другое дело, что существуют разные жанры: законсервированный дворец, коллекция Лувра или Эрмитажа – это одна роль художника, открытое фондохранилище со шкафами и стеллажами – другая, выставка одного экспоната – третья. Многообразие задач огромно. И посему музей требует не борьбы, спора, а некоего романтического сотворчества, что я считаю великолепным состоянием душ.

Алексей Лебедев – Романтическое сотворчество… А теперь представим себе реальную ситуацию: с одной стороны, научные идеи, представление о музее как о некотором образовательном, просветительском центре, с другой стороны – те образы, которые возникают в голове художника. Практика показывает, что если впрямую попытаться соединить одно с другим, то дело может закончиться конфликтом. Поэтому при правильной схеме проектирования между музейщиком и художником встает еще фигура  музейного проектировщика.  Между художественным проектом и научным замыслом, существуют концепция музея и сценарий экспозиции, с которым непосредственно и художник работает. При этом могу сказать, что Лаборатория музейного проектирования, которая и разрабатывает эти концепции и сценарии, порой получает со стороны заказчика достаточно нетривиальные установки. Например, если коротко сформулировать то, чего от нас хотели Музеи Московского Кремля по экспозиции в колокольне Ивана Великого,  наверное, это будет звучать так: «Сделайте нам экспозицию, но чтобы ее не было». Я не шучу. За этой фразой вполне серьезная проблема: с одной стороны, имеет место уникальный памятник архитектуры 16 века, где сами интерьеры являются драгоценностью, с другой стороны, вы понимаете, сколько стоит квадратный метр экспозиционной площади в Московском Кремле. Его надо использовать! Но при этом сделать экспозицию так, чтобы ее как бы не было в здании, чтобы она ничего не загораживала, чтобы архитектура интерьеров была прекрасно видна с каждой точки.

И тут мы подходим к еще одному интересному вопросу – системе взаимоотношений между музеем и музейным проектировщиком. Здесь у нас присутствует Александр Дремайлов, который в ряде проектов Музеев Московского Кремля выступал как представитель заказчика, т.е. был тем самым человеком, который работал с нами на протяжении всего времени, пока создавалась экспозиция в Колокольне Ивана Великого.

Александр Дремайлов – Те, кто попадают на обзорную экскурсию по Кремлю, в первые же минуты слышат от экскурсовода, что это место, с которого началась Москва, что к 1147 году относится первое упоминание, что был деревянный, потом белый город и так далее. И только одно странно: если это так важно, если Кремль – это такая концентрированная историческая территория, то почему же здесь нет музея, который обо всем этом рассказывал? И вот при сложившихся благоприятных обстоятельствах (имею ввиду реставрацию колокольни Ивана Великого), было принято решение о музеефикации этого здания. Но сами музейные сотрудники предлагали решения очень традиционные: поставить на подиумы остатки не сохранившихся архитектурных сооружений, написать этикетки и экспликации, повесить какие-то копии планов, и поставить плазменную панель, на которой «говорящая голова» кого-то из специалистов что-то рассказывает. Или не ставить плазменной панели. А люди просто будут заходить в помещение и читать на этикетках про эти камни. Поначалу всерьез предполагали, что это может быть кому-то интересным. Потом стало понятно, что так дело не пойдет, и нужно связываться с профессионалами, которые могут предложить идею, как из этих камней сделать зрелище, но при этом не нарушить архитектуру самой колокольни. Потому что многие, еще раз повторяю, предлагали даже пойти на то, чтобы плазменные панели висели на стенах 16 века.

Я рад, что мне удалось пройти всю технологическую цепочку по созданию новой экспозиции с Лабораторией музейного проектирования. Сначала была разработана концепция, сама идея превращения трех ярусов колокольни в некую линию времени, по которой посетители поднимаются из глубины времени к современности. Потом был написан сценарий, определены зоны и тематические комплексы – где и на каком уровне пойдет рассказ о 12 веке, а где о 15-м, и так далее вплоть до смотровой площадки-гульбища, с которой современный Кремль предстает как экспонат нынешнего времени. В тот же сценарий были заложены идеи технической реализации: как не нарушить архитектуру колокольни, каким образом будет спрятано компьютерное оборудование, светотехника, аппаратура звука, необходимые для демонстрации сопроводительного мультимедийного материала. Это целые тома документации.

И я хочу сказать, что, видимо, по этой технологии и должны создаваться музеи и новые экспозиции: сначала формулируется идея и придумывается содержание, а потом проектируется пространство. А не наоборот.

Когда мы посещаем Вашингтон, Рим или Мадрид, то обязательно идем в музеи. Вообще привлекательность города и страны во многом определяется привлекательностью музея. Да и у нас тоже самое. Когда наш приятель едет в Петербург, мы советуем ему посетить Эрмитаж и Русский музей, в Москве – Кремль, ГМИИ им. Пушкина и Третьяковскую галерею. Знакомому иностранцу мы говорим: съезди в Суздаль, Звенигород, Новый Иерусалим. Но заметьте, в наших рекомендациях отсутствует музеи, созданные в наше время. Мы пользуемся визитными карточками 19 века, видимо, у нас очень мало ярких современных музейных явлений. Почему так? Мне кажется, причина в том, что наши музеи очень часто делаются изнутри, самими музейщиками. И здесь есть некое объективное противоречие. Музей стоит на трех китах – сохранить, изучить, популяризировать. При этом идеал любого хранителя – чтобы ему не мешали:  некое закрытое помещение, где все храниться, а на двери замок. Идеал ученого – тоже чтоб не мешали: я буду сидеть в своем кабинете, и чтобы в фонды никого, кроме меня, не пускали, и я буду 50–100–150 лет это изучать. С точки зрения популяризации почти тоже самое: мы вам провели экскурсию и, тем самым, выполнили свою миссию. А еще у нас есть Детский центр, где наши десять педагогов занимаются со ста детьми из нашего города, в котором проживает 10 миллионов человек. Но мы же это делаем, с детьми работаем. Не мешайте!

Для того чтобы обратиться к внешним специалистам, проектировщикам, нужна, в первую очередь, воля, желание что-то изменить. И тогда, если дело коснется проектирования хранилищ, то они – я вас уверяю – станут открытыми, что позволит внешнему человеку, гражданину, который платит налоги, все это увидеть. А если это будет реставрационный центр, то он позволит увидеть процесс сохранения культурного наследия. И будут такие экспозиции, которые окажутся конкурентоспособными на рынке досуга, и вопрос о том, пойду ли  я на блокбастер или в музей, станет вопросом реального выбора.

Сейчас, к сожалению, в нашей музейной сфере нет воли делать такие значительные события. А вообще-то, музей – это единственная институция, в которой есть некая подлинность, которую человек понимает и в детстве, и в зрелом возрасте и т.д. Профессионалы в России, конечно, есть – это ясно, но пока нет воли к созданию мощных музейных продуктов. Вот такая у нас проблема.

Алексей Лебедев – Я позволю себе сказать несколько слов в завершении этого разговора. Александр Дремайлов подвел нас к одному довольно любопытному рассуждению. Конечно, когда мы говорим, о том,  что нет воли и в связи с этим есть проблемы, мы имеем ввиду наиболее распространенный случай. При этом мы сегодня послушали серьезных профессионалов в своем деле. И они говорят, что есть у нас и хорошие музейные дизайнеры, и проектировщики есть, и вроде музеи с ними хотят иногда работать, тем не менее, общая картина от этого не сильно меняется.

И у меня есть личная гипотеза, отчего дело так обстоит. Сегодня перед началом круглого стола мы смотрели презентацию, на которой перед нами прошли виды лучших современных западных и российских экспозиций. И я не сказал бы, что они сильно разнились по качеству. Уровень единый. Но маленький обман состоял в том, что мы смотрели именно лучшее. А вот если бы мы пошли по среднему уровню, то разрыв оказался бы чудовищным. И главная проблема не в том, что в России мало музеев экстра-класса – их везде мало. Проблема в том, что у нас мало профессионально сделанных музеев среднего уровня. Космическую ракету не хуже американской мы соорудить можем, а вот сконструировать пристойный легковой автомобиль пока не получается…

В чем причина? Думаю, что во многом прав Александр Дремайлов, который сказал, что это связано с отсутствие воли. И не только со стороны музейщиков, но и со стороны властей. У нас отсутствуют многие представления, которые для Европы уже стали обыденностью. Например, мысли о том, что музей может быть градостроительной доминантой, делающей город интересным для туристов, может превратиться в механизм увеличения инвестиционной привлекательности, что музей может стать серьезной точкой роста и развития территории. У нас говорят о доходности музеев, но исключительно в логике продажи билетов, экскурсий, в лучшем случае – музейных сувениров. А на Западе никто уже не считает эффективность работы музея «по кассе». Там перед музеем ставят другие задачи: сделайте так, чтобы среднестатистический турист ночевал в нашем городе на одну ночь больше. И неважно, сколько вы при этом сами заработаете. Важно, что этот турист будет лишние сутки тратить деньги в нашем городе. В этой логике у нас мышление пока практически не идет, и мне кажется, проблема именно в этом.

Если возвращаться к изначальному тезису этого круглого стола, то следует признать, что посещаемость наших музеев вслед за западной Европой чуть колыхнулась в сторону увеличения, но музейный бум так и не случился. А о причинах было сказано.

Обсуждение этой темы так же здесь